Глава двадцать вторая

Вплоть до четырех часов дня в неумолчном грохоте бульдозеров и вертолетов, под взглядами десятков журналистов, находившихся на смотровой площадке Монте-Кастелладзо, продолжалась расчистка площадки от лавы, залившей ее во второй раз. Дежурные не отводили глаз от огненной реки, уровень которой держался на прежней опасной высоте. Новые "всплески", как говорили рабочие, могли поставить под удар весь проект: взрыв пришлось бы откладывать каждый раз еще на двенадцать часов, а при большем объеме лавы площадка могла оказаться безнадежно выведенной из строя.

Трижды за эти долгие часы звучал сигнал тревоги, и трижды нам удавалось отстоять площадку. Мне уже приходилось рассказывать, насколько нереальны попытки остановить реку жидкого огня, поливая ее водой: даже океану это не под силу. Однако опыт показал, что, если направлять достаточно сильную струю воды не на фронт и не на верхнюю поверхность, а только на боковую сторону потока, то удается образовать на ней твердую корочку толщиной в миллиметр, и эта хрупкая корочка способна сдержать расплавленную породу. Дело в том, что динамическое давление лавы направлено не перпендикулярно, а параллельно боковой поверхности, и благодаря этому корочка не лопается.

Как только один из нас, дежуря на гребне, замечал, что уровень лавы поднимается, он подавал сигнал тревоги, и пожарные готовились вступить в дело. Поливка начиналась в момент, когда над верхним краем темной базальтовой стенки появлялась тонкая ярко-красная черта. Эффект был мгновенным: через несколько секунд свечение исчезало за вновь выросшей хрупкой загородкой из лавы, застывшей под струей воды; надстройка росла по мере того, как повышался уровень в реке лавы. Когда уровень падал, раздавались вздохи облегчения и расцветали улыбки, а над стенкой оставался невысокий и до боли тонкий новый заборчик, напоминавший о недавней панике. Теперь, если все повторится, лаве придется карабкаться выше, но ее вновь встретят струи воды из пожарных брандспойтов.

За время расчистки подрывники приготовили четыре дюжины зарядов, и теперь приступили к их установке. Установить заряды значило не только поместить их в шпуры, но еще и полностью отладить сложную систему охлаждения, подключить провода, подвести воду и сжатый воздух, замуровать шпуры, проверить систему управления и последовательного взрывания. В подрывном деле не меньше тонкостей, чем в строительном. Аберстен и его товарищи опытные мастера, и, глядя на них в течение двенадцати часов, пока шла подготовка взрывной системы, я восхищался неторопливой уверенности их движений, свойственной всякому профессионалу высшей квалификации, уверенности, на которую не могли повлиять ни двадцать часов непрерывной утомительной работы, ни соседство огненной реки, текущей буквально над их головами, ни, наконец, два зенитных прожектора, заливавших площадку белыми, жесткими, прямыми лучами, резко выделявшимися на фоне лавы, игравшей золотыми и алыми отсветами, и багрово-красного дыма, повторявшего эти отсветы и своим непрерывным движением составлявшего поразительный контраст с мертвой неподвижностью искусственного света прожекторов.

К часу ночи, как по команде, все вдруг неторопливо полезли вниз с лесов, возведенных накануне вдоль стенки, и медленно, устало отошли в тень позади ближайшего прожектора. Я не осмелился спросить ни у рабочих, ни у мастеров, ни у инженеров, что случилось, почему они покинули площадку. Тревога не покидала меня: что-то не получалось? Дело было явно не в вулкане, так как я сам стоял на гребне стенки, наверху, одновременно следя за лавой и пытаясь согреться на холодному ветру (я не захватил с собой ни пуловера, ни теплой куртки), и мог убедиться, что огненная река течет спокойно. В чем же дело? Неполадки? Или...

Рабочие уселись на землю. Один из них раздал бутерброды, другой разлил по стаканчикам горячий кофе. И немедленно запах кофе, этот типично итальянский запах, навеял уют и тишину. Десять минут спустя подрывники стали подниматься на ноги, отряхиваться, отпускать шуточки и все так же неторопливо, ступая уверенно и тяжело, потянулись на площадку: они просто позволили себе немного передохнуть, впервые за девять часов труда, и теперь возвращались на рабочие места.

Около трех часов пополуночи Аберстен попросил военных увести десяток посторонних, которым до того было позволено стоять рядом, туда, где уже находилось четыреста или пятьсот человек официальных лиц, представителей общественности, журналистов, операторов телевидения, карабинеров, водителей строительно-дорожных машин, гидов, на смотровую площадку, оборудованную на холме Монте-Кастелладзо. Все эти люди уже в течение многих часов наблюдали, как там, на площадке, работали специалисты в белых защитных касках, работали, прилепившись к стенке, по ту сторону которой отсюда это было ясно видно медленно и величаво двигался поток жидкой лавы и в двух белых абсолютно неподвижных лучах прожекторов, бьющих с близкого расстояния, вились красноватые вихри. Одни смотрели как завороженные, не отрываясь, другие, утомившись за нескончаемые часы ожидания, спали прямо на земле или свернувшись на сиденье автомобиля.

Устали и бывшие на площадке, причем, вероятно, больше других устали не те, кто был занят непосредственно работой, а кто, как я и мои товарищи, оказались почти не у дел: мы, конечно, продолжали следить за лавой, пытаясь предугадать ее поведение и будучи готовы при необходимости отдать распоряжения пожарным, но это была все-таки пассивная деятельность, которая не могла разогнать сонливость. Несколько раз за это время мне удавалось прикорнуть, свернувшись калачиком прямо на стенке, где с одной стороны обдавала жаром огненная река, а с другой размеренно двигались подрывники, и этот краткий сон восстанавливал силы - явление, хорошо знакомое спортсменам. Я принадлежу к числу счастливых людей, способных засыпать в любой обстановке, в любую минуту и восстанавливать таким образом не только силы, но и абсолютно необходимое и обеспечиваемое только сном равновесие - и физическое, и моральное.

Незадолго до четырех часов Рольф Аберстен и еще трое-четверо рабочих спустились с лесов и сказали "Э пронто" ("Готово") Аппаратура управления взрывом находилась в небольшом укрытии-бункере, оборудованном в трехстах шагах. Все члены "штабной группы" отправились в укрытие, а я решил пойти на смотровую площадку Монте-Кастелладзо вместе с проводниками, чтобы лучше видеть, как лава пойдет через пролом. Смотровая площадка гудела, как улей, все были возбуждены: только что сообщили о наступлении давно ожидаемой минуты. Избегая журналистов, я затерялся в кучке сицилийцев-горцев: мне по душе их солидность, здравый смысл и грубоватые крестьянские шутки.

Внезапно я почувствовал, как мною овладевает каменное равнодушие ко всему, из-за чего здесь царило такое возбуждение. Мне вдруг стало все безразлично. Свою роль, безусловно, играла накопившаяся усталость, но, кроме того, теперь, когда решающий шаг был сделан и ничто уже не могло помешать осуществлению проекта, который мы так давно вынашивали, разрабатывали, защищали, на меня ни с того ни с сего навалилось ощущение полной незаинтересованности в том, что будет. И я вновь узнал это чувство, с которым впервые познакомился сорок лет назад, на войне, когда, заложив взрывчатку, мы вот так же ждали взрыва.

Тогда, в 40-е годы, подпольщики работали только по ночам, и лишь под утро, как сегодня на Этне, оканчивали все приготовления и отходили. Иногда мы использовали бикфордов шнур или электропровод, например, чтобы свалить линию электропередачи, взорвать пост централизации на железной дороге или просто разворотить пути; иногда взрыв вызывал сам проходящий поезд. Часы перед акцией были полны действия, тревоги, напряжения, опасностей. Это начиналось в момент, когда, сгибаясь под тяжестью своей смертельно опасной ноши, мы выходили из дому и шли к месту встречи. Вокруг подстерегала опасность, везде были враги - оккупанты и их пособники, полицейские, жандармы, военные, гестаповцы... К месту встречи мы приближались осторожно, как к западне, а потом, встретившись, все так же настороже, прикрываясь напускной беззаботностью, отправлялись к месту акции. Иногда нам предстояло несложное дело - взорвать опору электропередачи или железнодорожные рельсы, в другие дни перед нами стояла более крупная, стратегическая задача, например разрушить на железной дороге пост централизации или туннель, или военные гаражи, или, например, вывести из строя железнодорожный мост через реку Мез, к которому за все четыре года нам так и не удалось даже приблизиться.

Установка взрывных зарядов, чаще всего толовых, иногда пластиковых, бывших в те годы в новинку (их нам изредка сбрасывали английские самолеты), оказывалась настолько увлекательной, что мы порой забывали про всякую осторожность. Оставалось только горячее желание все провести как следует, удовлетворение от того, что ты что-то сделал своими руками и сделал хорошо. И когда все было подготовлено, выполнено с тщанием, без которого нет хорошего рабочего, или инженера, или бойца, мы складывали инструменты, садились на свои велосипеды и не торопясь отъезжали, выполнив свою задачу.

Не знаю, знакомо ли было моим тогдашним товарищам овладевавшее мною чувство внезапной отстраненности от всего, что занимало нас целиком в предыдущие часы. Я никогда им об этом не говорил, потому что наступление этого чувства у меня совпадало с ощущением сильного нервного напряжения, усталости, прорывавшейся наружу, только когда все было готово. А когда мы встречались вновь, готовые к новым акциям, было уже не до ощущений: я о них забывал и думать. Сегодня никого из моих товарищей не осталось в живых. И в этот день, в четыре часа утра 14 мая 1983 г., я вновь ощутил, как наваливается на меня внезапное и кажущееся равнодушие ко всему, что без остатка занимало мой ум целую неделю, днем и ночью. Лет сорок это чувство не приходило ко мне, и я о нем забыл. Я уже говорил, что мне по характеру свойственно отбрасывать прошлое и жить настоящим и будущим. Чтобы вновь воскресли в моей памяти эпизоды минувших времен, мне необходимо было снова попасть в точно те же условия, и вот теперь я стоял в толпе и вместе со всеми, без всякого волнения, почти равнодушно ждал, когда же Аберстен подаст команду и прозвучит взрыв.

Он прозвучал в 4 ч 04 мин. Вернее, в этот момент прогремел первый из трех отдельных взрывов, рассчитанных с интервалами в несколько десятков секунд. Сначала брызнул сноп искр и раздался глухой грохот взрываемой породы, потом поднялась густая завеса пыли и скрыла от наших взглядов, прикованных к перемычке, ту ее точку, которая интересовала нас больше всего, где прямо напротив нас должна была покатиться огненная река. Прошло несколько томительных минут, пока рассеялась плотная пыль. И тот да мы увидели, как медленно, не спеша, лава широким фронтом движется в нужном нам направлении: стена была разрушена, подрывники справились с задачей.

Равнодушие мое куда-то делось, и, забыв про усталость, я бегом устремился к зияющему пролому в стене. Впереди меня бежали Барбери, Легерн, Виллари, Аберстен, Рипамоши, еще какие-то люди. Брешь получилась широкая, что надо. Но мы знали, что, поскольку нам не удалось заминировать низ стенки, основание ее осталось на месте, и нижняя часть потока продолжала течь по прежнему руслу.

Подошли журналисты. Я им ответил, что думал: результат отличный, в создавшихся условиях могло быть и хуже, однако если бы лава дважды не переливалась через стенку и мы сумели бы пробурить нижний ряд шпуров, то могли бы достичь и большего. Я сказал, что мы добились полууспеха, но французской публике это было преподнесено как полупоражение. Полууспех или полупоражение считать можно и так и этак, это все равно что сказать о стакане "полупустой" или "налитый до половины".

Через двое суток полууспех стал полным успехом. Припугнув нас 12 и 13 мая, когда из-за переливов лавы мы не смогли заминировать основание стенки, сейчас судьба расщедрилась и преподнесла нам подарок: в результате взрыва туннель, куда 500 м ниже уходил поток, неожиданно оказался наглухо забитым обломками берегов, отломившимися при сотрясении. Облепленные жидкой лавой, эти глыбы, подобно чудовищным красным бегемотам, грузно поплыли вниз по течению. Вначале они образовали запруду, из-за которой лава вышла из берегов и растеклась поверх застывших потоков, прошедших здесь в начале извержения. Тем самым фронты, угрожавшие Рагальне на километр ниже, оказались еще в большей степени отрезанными от своего источника питания.

Затем запруду прорвало, и "бегемоты" один за другим поплыли ко входу в туннель. Об этом широком и высоком туннеле мы знали давно, но нам и в голову не могло прийти, что он нам так сильно поможет. В несколько часов обломки "запечатали" туннель, после чего лаве не оставалось другого выхода, как только разливаться поверх широчайшего каменного панциря, наросшего в начале извержения что она и делала с 15 мая и вплоть до конца событий, то есть до 6 августа.

В итоге примерно 80% объема потока, составлявшего в среднем 15 м3/час, оказалось отведенным по искусственному руслу к западу, мимо подножия Монте-Кастелладзо, а 20% прошли к востоку. Фронты, угрожавшие Рагальне, Николози и Бельпассо, были полностью отрезаны и остановились тогда же, 15 мая. За первые 47 суток извержения, с 28 марта по 15 мая, лава разрушила 14 км шоссе, 52 здания, 76 га лесов, 25 га садов. В течение 83 суток, прошедших после операции по отведению лавы, не пострадал ни единый метр шоссе, ни один телеграфный столб, ни один дом, ни одна телефонная линия, ни один клочок земли.

Те из вас, кто знал Этну раньше, найдут ее сильно изменившейся. Так случается после всякого извержения, однако сейчас изменения, коснувшиеся и топографии, и облика того сектора горы, где больше всего туристов, поражают каждого, кто приезжает сюда и для кого Этна - это прежде всего именно узкий южный сектор. Новый чудовищный горб застывшей лавы - 150 млн. м3 свежезатвердевшего базальта дает представление о мощи вулкана. А ведь извержение 1983 г., о котором только и было слышно с середины апреля и до середины мая, когда после успешного осуществления нашего проекта средства массовой информации, словно сговорившись, как воды в рот набрали, это извержение, продолжавшееся при полном неведении широких масс вплоть до начала августа, было одним из самых маломощных за все те 34 года, что я хожу на Этну. Вообразите только, что могли бы натворить более крупные извержения, подобные, например, извержению 1928 г., или те, что происходили в 1950-1951 или в 1971 г., а тем более чудовищные катаклизмы, подобные извержению 1669 г., когда, казалось, поднялись сами циклопы, сидящие в недрах горы. В результате увлекательного приключения, в которое вылилась попытка отвести в сторону поток лавы, изменился даже характер моей книги, которая сейчас подходит к концу: захватывающие технические подробности, огромный общественный резонанс этой операции, наконец, тот невероятный интерес, который данный проект вызвал лично у меня, все это никуда не уходило за пять последних месяцев, пока я писал вторую половину моей книги, и то, о чем я ранее намеревался рассказать в последних шести главах, растаяло за голубоватыми дымками, вьющимися над потоками лавы.

Я не успел рассказать о строении земной коры под Этной, о взаимных перемещениях евразийской и африканской плит, граница между которыми пролегает как раз под нашим вулканом и определяет вулканические и сейсмические явления в этой области. Не удалось мне поговорить и на тему, дорогую моему сердцу вот уже более трети века. Я имею в виду чрезвычайную важность вулканических газов не только для характера деятельности самих вулканов, но и для возникновения океанов и атмосферы: если бы не было вулканов, они были бы совсем другими, и еще неизвестно, смогли ли бы они существовать вообще. Отсюда вытекает та исключительная роль, которую играли вулканические газы в зарождении жизни и в ее невероятной эволюции вплоть до появления животных, наделенных разумом, то есть нас с вами.

Не смог я как следует рассказать и о ландшафтах Этны, волнующих меня, как встарь, всякий раз, когда я вновь приезжаю сюда, о садах у ее широкого подножия, которые дарят "золотые плоды", о дивных лесах, взбирающихся на ее склоны.

Сколько еще надо рассказать!

 


Рейтинг@Mail.ru

 


вулкан

вулкан

вулкан

вулкан

вулкан

© Ширшов Александр 2007. При копировании обязательна прямая ссылка на Мир вулканов и автора.